Насколько реалистично допущение, что «бесчувственное равнодушие» может быть главным эмоциональным оружием субъекта, насколько естественна для него такая психологическая конструкция? Зиммель проницательно замечает, что (2002, 28 - 29).

Область безразличия при этом вовсе не так обширна, как это на первый взгляд кажется; деятельность нашей души отвечает более или менее определенным ощущением на каждое почти впечатление, получаемое от другого человека, и только несознанность, скоротечность и быстрая смена этих ощущений приводит к видимому безразличию. В действительности последнее было бы нам также несвойственно, как невыносимо было бы расплывчатое постоянное обоюдное непроизвольное внушение. От обоих этих опасностей большого города нас охраняет антипатия, первичная стадия еще скрытого антагонизма практической жизни; она помогает создаться расстоянию между людьми и удалению их друг от друга, без чего жизнь в таких городах была бы невозможна... то, что в последней сначала кажется разрушающим всякую общественность элементом, есть лишь один из самых элементарных факторов социального развития.

Пространственные отношения не только определяют отношения между людьми, но и их символизируют, - считает Зиммель и успешно разворачивает этот тезис, прибегая в своем пространственно-социальном анализе не только к упомянутой оппозиции дистанции-близости, но и противопоставляя привязанность и отчужденность, притяжение и отвращение.

Обозначенный здесь и не утративший своего значения для понимания городской повседневности век спустя ход мысли нашел свое дальнейшее развитие в наброске о «Чужаке», написанном Зиммелем через пять лет после эссе о больших городах.

Исторически чужаками были торговцы, отношение которых к местным жителям было прежде всего прагматично-инструментальным: «Купят или не купят?». Чужаку не нужна была их близость, кроме, возможно, той, что продавалась: он слишком дорожил своей независимостью от них. Однако в отличие от странника, который сегодня здесь, а завтра там, чужак сегодня приходит, а завтра остается. Чужаку, как правило, не было дела до того, что и к нему относились как к типу, идентифицируя его чаще всего по национальному признаку. Это означало, что от него не потребуется ничего, вытекающего из местных обязательств или лояльностей. Его близость всегда временна, без каких-либо гарантий на будущее. Никакой «органической солидарности». Дистанция, сдержанность и анонимность - качества, которыми отмечен чужак, одновременно составляют и атрибуты городского существования. Не случайно Зиммель говорит, что положение чужака составляют в определенной мере и близость и дистанция. Хотя в какой-то степени они характерны для всех отношений, особое их сочетание и взаимное между ними напряжение образуют специфическое, формальное отношение к чужаку.

Важно замечание Зиммеля в «Философии денег» о том, что чужаков в традиционном историческом смысле в городе больше не найдешь (1978, 227). Гомогенизирующая сила денег такова, что отношения между людьми становятся все более «абстрактными и бесцветными». «Великий уравнитель» - деньги - сводит на нет контраст между местным и неместным обитателем города. Или, что следует из эссе о больших городах, все в равной мере оказываются чужаками. Амбивалентно относящийся к миру и окружающим горожанин платит за погруженность в разнообразие жизни довольно высокую цену: он не видит людей в их уникальности, он ориентируется среди них, подразделяя всех посторонних на типы. И сам оказывается объектом такой типизации, как только выходит на улицу. Итог прост: посторонние - все. «Чужак», описанный Георгом Зиммелем, был не просто одним из маргинальных городских типов, но запечатлел преобладающий вариант своеобразной связи горожанина с местом обитания.